Юлия Троцевич

Юлия Троцевич

95 статей
Все статьи автора

Канатоходцы гончарного круга

Личности 1304 0 автор.

Вы видели, как зреет гранат? Какая цена штурмовой винтовки, которая стоит на вооружении миротворцев США и цена тромбона высшей линейки? Вы знаете, как продаются духовые трубы? Не поверите, но все эти вопросы так или иначе связаны с керамикой и с творческой мастерской Лизы Портновой и Андрея Кириченко.

Current music для прочтения: композиции Майлса Дейвиса

Какие этапы в работе самые любимые?

Лиза: Самый первый, иногда мучительно сложный или, наоборот, простой и поднимающий до небес, – этап задумки. Иногда ты придумал что-то и у тебя в голове это – просто шедевр. Но когда ты начинаешь лепить, вдруг вспоминаешь, что на этой планете есть воздух, притяжение и так далее. Мы вроде бы уже давно в керамике и чуть-чуть знаем, как она себя ведет, но иногда во время работы ты чувствуешь себя абсолютным неудачником. Иногда оказывается, что не все предметы достойны дойти до обжига. Очень часто, когда ты лепишь в состоянии совершенного вдохновения, ты думаешь, что сейчас долепишь – и просто небеса разверзнутся и на планете наступит вселенская любовь. Под конец это все утихает, и приходит момент, когда работа сохнет, а ты вокруг нее ходишь и думаешь: «Что это вообще такое? Кто это слепил? Зачем это надо?» И наступает настоящая человеческая трагедия. Глина испорчена, время потрачено, эмоции ушли… Так, конечно, не всегда. Но когда горишь и свято веришь, что это будет то самое, что необходимо тебе, – это кайфовый период.

Андрей: Все этапы сложные, неприятные. Я объяснюсь. Есть работы, которые ты делаешь, что называется, по накатанной, и тогда уже можно кайфануть. Потому что ты знаешь, что вот за этим поворотом можно расслабиться, посмотреть налево, направо. А когда делаешь какие-то новые работы – начинается исследование материала, и тут очень высок риск получить именно вот то расстройство в конце, о котором говорила Лиза. Когда ты лепишь и тебе удалось – этот момент радует. А пока идешь как канатоходец, ты находишься в постоянном напряжении. Но на любом этапе, если удается договориться с материалом, – это мгновение кайфа.

Сколько обычно проходит времени от зарождения идеи до ее реализации?

Л.: Со временем всегда так по-разному происходит. Иногда от идеи до реализации в материале проходит катастрофически много времени – и это, как ни странно, идет на пользу, так как эскиз или идея вылеживается в блокноте, как бы дожидаясь, когда ты технически будешь готов к исполнению. А иногда за время, пока идея лежит на полке, ты меняешься, и тебе это либо уже не интересно, либо ты видишь, что это не достойно глины – как сорт винограда, непригодный для вина. Но все же случаются моменты, когда все происходит на одном дыхании, в одном состоянии.

А.: Беда еще в том, что экспрессию в керамике особенно себе не позволишь. Работа технологически подвязана на достаточно продолжительный отрезок времени. И идея обгоняет все это время, пока ты ковыряешься в глине. Например, некоторые работы, которые на фото, делались месяц. Это много для мысли.

О чем вы думаете в процессе работы?

А.: Ни о чем. Это выключение диалогов.

Л.: А бывает наоборот, настолько максимально возбужден от процесса…

А.: Ну что значит «возбужден от процесса»? Тогда руки не слушаются.

Л.: Ну хотя да, у тебя же другая философия…

А.: Ни о чем не думаешь. В голове одна нота.

Л.: Ну хотя бывает такое, когда тебя прям распирает, как будто у тебя голова сейчас взорвется!

А.: Да, но когда ты с этой головой подходишь к глине… Лучше переждать.

Л.: Ну да, бывает, ты просто идешь к озеру, сидишь, смотришь на воду, чтобы успокоиться.

А.: Мы сейчас пробуем работать с фарфором, а он ну просто катастрофически требовательный. Если при работе с глиной можно считать доли секунды при оборотах, то фарфору достаточно полоборота, чтобы все испортить. И там даже не позволишь себе музыку в качестве фона, даже такую как сейчас. (Звучат композиции Майлса Дейвиса - прим. авт.).

А что он дает взамен?

Л.: Мне кажется, что фарфор дисциплинирует. А еще он позволяет добиться прозрачности, легкости. Предмет будто наполняется светом и дыханием.

А.: Если задаешься вопросом «А на что ты способен еще?» – просто поработай с фарфором.

Под какой стиль интерьера больше всего подходят ваши работы?

Л.: Мне кажется, что этот интерьер должен быть максимально лаконичным, простым. Это, наверное, прозвучит не скромно, но это вещи, которые берут на себя много внимания. Поэтому это должен быть минимализм.

А.: Поддержу. Хотя на сто процентов мы не ответим на этот вопрос. Иногда наши работы выставляли в барочном интерьере, и они смотрелись очень круто. Наверное, это уже задача декоратора, который способен вписать их в любой интерьер. Главное, чтобы это не было поперек атмосферы. У тебя в голове это какой-нибудь белый фон, минимализм, а потом ты вдруг видишь это в совершенном другом пространстве…

Л.: …и это выглядит хорошо.

А.: Тут скорее речь не о стиле интерьера, а об атмосфере.

Насколько важен цвет?

А.: Для того, чтобы раскрыть работу, как правило, делается серия. Вы видели, как зреет гранат? Я тоже нет. Но подозреваю, что вначале он зеленый. Потом он может быть светло-желтым, махрово-желтым, как дыня, красным, а перемерзший гранат вообще черный. И это все один плод. То есть цветовой диапазон широкий, а форма одна, только немножко меняется фактура. И нельзя сказать, что вот этот какой-то не такой. Цвет может раскрыть форму вообще по-другому.

Л.: Это очень мощный инструмент, который влияет на восприятие формы. Когда просто на словах произносишь: «в красном эта тарель будет яркая, а в черном – драматичная», то не ощущаешь всего этого. Но в жизни, когда это все еще ложится на фактуру, и ты видишь игру света…

А.:  Кроме того цвет  помогает компенсировать определенное состояние. То есть цветовая гамма очень часто зависит от того, что внутри, от настроения. Поэтому бывает, что серию работ по истечению какого-то периода времени хочется переделать совершенно в другом цвете, и она выглядит совершенно иначе. 

Л.: Вообще цвет – это отдельная страна. И если хочешь передать мысль, эмоцию именно цветом, то в итоге выбираешь очень лаконичную форму.

В вашей мастерской много музыкальных инструментов. Какую роль они в ней играют?

Л.: Прежде всего, они очень красивые. Просто как объекты. При этом в них зашит смысл.

А.: Вы знаете, какая цена штурмовой винтовки, которая стоит на вооружении миротворцев США и цена тромбона высшей линейки? Одинаковая. Есть люди, которые вкладывают немыслимые деньги, чтобы делать музыкальные инструменты. То есть помимо того, что это извлекает звук, это еще невероятно красиво. И это вдохновляет. Кстати керамика тоже обладает своими тембрами, она тоже может очень круто звучать. Поэтому мы делаем инструменты, которые можно назвать авторскими.

Л.: Музыкальный инструмент – это скульптура. Это проводник в другой мир. Портал.

А.: Портал в футляре.

Л.: Да, необязательно даже расчехлять.

А.: Футляр – это вообще отдельная тема. Это мегаэстетская ниша. Например, вы знаете, как продаются духовые трубы? Кейс, открываешь его – обернутая в целлофан труба, а сверху бархатные перчатки, чтобы не дай Бог не оставить пятно. Это очень красиво.

Л.: И там столько любви.

Основной посыл ваших работ? Что бы вы хотели, чтобы человек почувствовал, увидев их?

А.: Находясь в той или иной среде, ты занимаешься тем, что компенсируешь ее. Тебе чего-то не хватает или не устраивает – дома, на улице, в мире, и ты делаешь какую-то вещь, которая это балансирует. Как, например, режиссер снимает фильм о смерти и показывает ее так, чтобы ее можно было принять. С тем, что ты делаешь, принять этот мир легче. Сам труд и сам процесс – это уже компенсация того, что вокруг тебя. Хотелось бы, чтобы человек, который видит эту работу, аналогично компенсировал себе то, чего ему не хватает.

Однако посыл меняется, и это связано со временем, в котором мы оказались, хотя в причины лучше не углубляться. Раньше в работе было важнее показать материал, его природу – и максимально устраниться от конечного результата. Мол, я не автор, я – только среда, в которой на какое-то время оказался материал. Сейчас больше кропотливой работы. Стало важным донести, что для того, чтобы было красиво, нужно потрудиться. Что «красиво» – возможно. Что человек на это способен, это всего лишь труд – от этого не умирают. И смысловая нагрузка работы, ее сюжет уходят на задний план, хотя и не теряют своей значимости.

Л.: Так случилось, что керамика для меня – некий язык для выражения того, что меня впечатляет, тревожит, вдохновляет. Это то, о чем хочется говорить. И есть надежда, что меня слышат. А возможно, это моя личная «книга» – общаясь с глиной, с огнем, я могу прочитать что-то интересное и важное о мире для меня. Наверное, я обману, если скажу, что не думаю о зрителе, о том, что он почувствует и о важности того, какое это на него произведет впечатление. В эйфорический период, о котором мы говорили в самом начале интервью, нет сомнений в том, что это изменит мир. Но на самом деле все гораздо эгоистичнее. По факту это интересно лично тебе, это тебе хочется пройти всю эту историю. Конечно, в идеале в процессе работы нет зрителя и нет посыла. Тебе просто хочется это сделать. А иногда ты вкладываешь определенный посыл, а потом приходят люди и говорят: «Так это об этом?» «Что?» – переспрашиваешь ты. «Ну, об этом чувстве?» А оно ведь между строк, то есть его не видно невооруженным глазом. И ты думаешь: «Вот это здорово».

Фото: Сергей Комаров/NM House

Стилист: Наталья Жема/NM House

Комментарии (0)

    Вы можете авторизоваться на сайте через:
    GoogleInstagram